Военные отомстили Дмитрию Шепелеву водкой за троллинг

На первом построении огласили устав: "Волосы должны быть аккуратно пострижены, внизу затылка - "скобка". Каждый слушатель должен быть чисто выбрит". Чисто выбрит на деле означает выскоблен. Вы точно видели, как отдают синим блеском щеки по утрам у людей в форме. Готовность нашу проверяли изысканно. Одному из группы командовали сделать шаг вперед (не сложно догадаться, чаще остальных это был я) и бумажной купюрой, тонким ее краем проводили по щеке. Если шуршит - бегом домой, бриться заново.

 

 Но были и свои уловки. Взяток на кафедре не брали, но в замен на пачку бумаги на многое закрывали глаза. Бумага была в цене. Еще больше в этой армии для интеллигентов ценили умение обращаться с компьютером. Компьютеры пылились в офицерских комнатах, их даже не умели включать. Так за пару набранных страниц мне раз за разом давали отсрочку от парикмахерской. Но только до поры до времени. И когда в моих машинописных услугах более не нуждались, пришлось пойти на хитрость. Я принес справку с работы, о том что длинные волосы - часть имиджа, эфирный образ, который ну никак нельзя нарушать. Хитрость же заключалась в следующем: справка была … с радио. Мою насмешку раскрыли не сразу, а когда всё же дошло, пришлось нести бумажку уже с телевидения.

 

 Моей изворотливости хватило на два года. На носу присяга, принимает сам министр обороны. Спасения ждать не откуда: явишься на плац с патлами, присягать не будешь. Помощь пришла откуда и ждать не стоило: сам полковник, глава кафедры, отвел меня в сторону и сдержано пообещал помочь. Настоящий офицер не брал взяток, но от украинской горилки и импортных сигарет отказаться не мог. Итак, день до присяги. Я щуплый юнец в военном городке стою напротив подъезда моего спасителя с пакетом призывно бряцающим стеклом при каждом шаге. Навстречу выходит полный, немолодой мужчина. На нем майка-алкашка, треники с пузырями на коленях и сандалии на босу ногу. Завершала образ белая панама. Да. Это был полковник. Так он выглядел по выходным. Пригласил подняться. Мы вошли. Он достал два стакана, разлил до краев водку и протянул мне одну сушку. "За присягу!" - трубным голосом скомандовал он и опрокинул стакан. После показывал фотоальбом, где среди прочих почему-то запомнился его снимок с Димой Маликовым. Но жемчужиной альбома была фотография самого полковника в юности. "А ведь я тебя хорошо понимаю", - цедил он мне, уже основательно поплывшему. "Я ведь сам был такой же … Мулявин … Песняр!". На снимке красовался мой полковник с густыми усами, спущенными до подбородка, и волосами до плеч. "Не волнуйся, помогу я тебе."

 

 Я плохо запомнил, как возвращался домой. Помню мутное утро следующего дня и как от водки крутило в животе. Поверх белой сорочки и костюма тройки на груди у меня красуется промасленный по случаю присяги калашников, я чеканю слова присяги. Кафедра окончена. Через день я постригся.

 

 С тех пор 23 февраля я не отмечаю. Никак. Остальных с праздником!"